Профессор Богдан Гуральчик — польский политолог, китаевед и дипломат о том, как война в Иране открывает новые стратегические возможности перед Китаем.

Мир стоит на пороге новой войны. То, что начиналось как региональный конфликт, быстро вышло за пределы Ближнего Востока. Последствия ощущаются в глобальной экономике, энергетике и в повседневной жизни миллионов людей по всему миру.

Срабатывает старый исторический принцип: войну можно начать решением одного человека, но дальше события начинают жить своей логикой. Политики перестают управлять процессом, процесс управляет ими.

Особенность нынешнего конфликта ещё и в том, что это первая война, начатая Соединенными Штатами совместно с Израилем, а не наоборот. Цели Израиля предельно прагматичны: ослабить Иран, подорвать существующий режим и одновременно отвлечь внимание от масштабных обвинений в коррупции против Биньямина Нетаньху.

Внутри США картина иная: система фрагментировалась на три параллельных центра принятия решений.

Первый — Дональд Трамп. Импульсивный, изменчивый, реагирующий на информационный поток в реальном времени. Он может озвучить и поддержать идею, услышанную в СМИ, а на следующий день отказаться от нее. В этом смысле он сам по себе отдельная «администрация».

Второй — ближайшее окружение Трампа: Джаред Кушнер, Иванка и Стив Уиткофф. Именно здесь принимаются реальные решения и ведутся закрытые переговоры с использованием личных связей.

Третий — технологические гиганты: Amazon, Google, Meta. Они действуют по собственной логике, преследуя свои интересы и почти не завися от государства.

В результате формальные структуры остаются, но ключевые решения принимаются вне них. Госдепартамент и госсекретарь Марко Рубио фактически отстранены от реальных процессов по Ирану, а формальные каналы, через которые обычно принимаются внешнеполитические решения, не играют ключевой роли. Такая конфигурация беспрецедентна: власть формально существует, но управляется узким кругом людей вне официальных каналов.

Именно в этой структуре принимались решения по Ирану через закрытые контакты и узкий круг людей. Но дальше события стали развиваться по собственной логике, как это зачастую и бывает.

В этих условиях особенно заметны действия Пекина вне привычных рамок. Военные операции вокруг Тайваня возобновлены, а сценарий блокады уже ранее отрабатывался  в рамках учений «Совместный меч — 2024» и «Миссия правосудия — 2025».

Все это происходит на фоне глубокой внутренней трансформации китайской армии. Си Цзиньпин фактически демонтировал прежнюю систему военного управления, устранив альтернативные центры влияния.

Показательная деталь: генерал Чжан Юся — один из самых близких к Си людей. Их многое связывало: отцы вместе воевали в одной дивизии во время Корейской войны, сами они дружили с детства. В китайской политической культуре такие связи почти нерушимы. Но это не спасло генерала: в январе 2026 года он был отстранен, и стал  фигурантом антикоррупционного расследования.

Это сигнал: личные связи больше не имеют значения. Важен только один фактор — абсолютная концентрация власти и единый центр принятия решений. Из первоначального состава Центрального военного совета, утвержденного на XX съезде КПК, к началу 2026 года остались только двое: сам Си Цзиньпин и генерал Чжан Шэнминь, построивший карьеру в армии в качестве политического комиссара.

Система сознательно упрощается до предела, что полностью соответствует традиционной китайской стратегии: накануне большой войны не может быть нескольких центров силы. Именно поэтому Китай ускоренно милитаризируется. Приоритет — флот и авиация.

Новый авианосец «Фуцзянь», названный в честь провинции напротив Тайваня, — это уже не просто символ. Да, и сама провинция Фуцзянь превращается в цифровой военный хаб, где человеческий фактор сведен к минимуму.

Экономика Китая подстраивается под новые стратегические задачи. Даже при общем замедлении роста ВВП, заложенный в 15-й пятилетний план рост военного бюджета на 7,2% в 2026 году показывает, что безопасность выходит на первый план. Китай уже не просто экономический игрок — это технологический и военный вызов, и прежде всего для США.

Однако самое интересное происходит в публичном пространстве Китая. Это закрытая система, где политологи, эксперты и медийные фигуры не высказываются «просто так».

Любое публичное мнение — сигнал, который либо согласован, либо санкционирован. Именно поэтому особенно показательны слова Виктора Гао — одного из главных «голосов» Китая для внешнего мира, регулярно выступающего на международных площадках:

«Это окно возможностей, давайте воспользуемся им».

Параллельно с этим аналогичные оценки звучат и в академической среде Пекина: «шанс, который выпадает раз в столетие».
Для китайской системы это не дискуссия, это маркер. Маркер того, что внутри уже сформировано понимание момента.

Происходящее рассматривается не как кризис, а как возможность. Возможность действовать, пока США увязли в иранском конфликте, а их система принятия решений размыта и фрагментирована. И вот на этом фоне главный вопрос уже не «если», а «когда» Китай решится действовать.

Читать в Telegram