Между фактом и решением: ошибки и провалы в разведке неизбежны

Автор, пишущий под псевдонимом Джокер Бакинский, в своем телеграм-канале опубликовал текст с почти афористичным названием: «Разведка знает всё. Кроме того, что происходит на самом деле».

В нём сформулирована мысль, которая сама по себе не нова, но от этого не становится менее важной: способность спецслужбы добывать секретную информацию ещё не гарантирует способности правильно понимать происходящее. Можно иметь агентуру, перехваты, техническую разведку, доступ к закрытым документам, доклады из посольств и десятки тысяч страниц оперативных материалов — и всё равно ошибиться в главном.

История действительно предоставляет для этого достаточно примеров. Так, к лету 1941 года в Москву поступало множество разведсообщений о подготовке Германии к нападению на СССР. Однако наличие этих сведений само по себе не привело к адекватной оценке намерений Гитлера на самом высоком политическом уровне.

Сталин считал, что часть подобных сообщений может быть элементом британской или немецкой провокации, рассчитанной на то, чтобы втянуть Советский Союз в войну раньше времени. Поэтому даже в последние часы перед нападением политическое руководство исходило не столько из вопроса «что говорит разведка?», сколько из собственной картины происходящего.

Показательна в этом отношении и Директива № 1, отправленная в войска в ночь на 22 июня: при очевидной угрозе нападения в ней одновременно содержалось требование не поддаваться на провокации. Получается парадоксальная ситуация: информация о приближающейся войне уже была в распоряжении государства, но сама информация ещё не означала принятия соответствующего вывода.

Или допустим Израиль, имеющий одну из наиболее развитых разведывательных систем мира, и тем не менее оказался застигнут врасплох в октябре 1973 года, а спустя полвека снова столкнулся с катастрофическим провалом 7 октября 2023 года.

Можно спорить о деталях любого из широко известных в истории разведок случаев. Где-то не хватило информации. Где-то сигналы были получены, но им не придали значения. Где-то аналитики предупреждали, но политическое руководство предпочло другие оценки. История каждого разведывательного провала индивидуальна. Но за ними действительно просматривается гораздо более общая проблема.

Почему наличие развединформации не гарантирует понимания?

И здесь проблема оказывается намного интереснее, чем привычное противопоставление «хорошей агентуры» и «плохой аналитики» или, наоборот, «плохой агентуры» на фоне «отличных аналитиков».

Между добытым фактом и решением руководителя существует длинная интеллектуальная цепочка. Информацию необходимо отобрать, оценить, сопоставить с другими сведениями, интерпретировать, встроить в причинно-следственную модель, сформулировать гипотезу, сравнить её с альтернативными объяснениями, оценить вероятность дальнейшего развития событий, и лишь после этого превратить в разведывательную оценку.

Другими словами, разведка имеет дело не только с секретами противника. Она имеет дело с гораздо более сложным объектом — с человеческим мышлением. И именно эту проблему подробно разбирают Ричардс Хойер и Рэндольф Ферсон в книге «Структурированные аналитические методы для анализа разведданных».

Основной посыл книги довольно неудобен для самого разведывательного сообщества: профессионализм, опыт и доступ к закрытой информации сами по себе не защищают аналитика от ошибки. А зачастую они даже способствуют тому, что аналитик ошибается еще более убедительно.

Развединформация — это ещё не знание

В популярном представлении разведывательный анализ выглядит почти механическим процессом. Существует ошибочное представление, что чем больше разведка получает секретной информации, тем понятнее становится замысел противника. Если удалось техническим путем получить доступ к переписке врага, завербовать секретоносителя или перехватить информацию из закрытых каналов связи, то якобы неопределённость уменьшается и постепенно возникает правильный ответ.

В действительности всё устроено сложнее. Аналитик почти никогда не располагает полной информацией. Более того, та информация, которую он получает, не обязательно представляет собой случайную выборку из реальности.

Противник может скрывать одни свои действия, демонстративно выставлять напоказ другие и одновременно использовать дезинформацию. Кроме того, завербованные источники далеко не всегда являются беспристрастными наблюдателями. У них могут быть собственные интересы и вполне конкретные стимулы — заработать больше денег, получить дополнительное вознаграждение или поощрение, понравиться куратору, повысить собственную значимость в его глазах.

А значит, у источника может возникнуть соблазн что-то додумать, приукрасить, преувеличить или просто подогнать информацию под то, что, как ему кажется, от него хотят услышать. Иными словами, попытаться натянуть сову на глобус. Поэтому получаемые от разных источников сведения нередко противоречат друг другу, а одни и те же события могут допускать несколько, порой совершенно разных, интерпретаций.

Поэтому работа аналитика начинается именно там, где заканчивается простое накопление фактов. Представим, что разведка зафиксировала несколько десятков признаков подготовки войск противника к наступлению. Это информация, но она ещё не отвечает на вопрос, будет ли наступление.

Те же самые действия могут означать подготовку к атаке, политическое давление, учения, демонстрацию силы, попытку заставить другую сторону перебросить резервы или сознательную операцию по введению разведки противника в заблуждение.

Факт существует объективно. Значение факта возникает только внутри определённой модели происходящего. И именно здесь появляется пространство для ошибки.

Человек никогда не смотрит на реальность с чистого листа

Одно из важнейших понятий, проходящих нитью через работы Хойера — ментальная модель. Человек не анализирует каждый новый факт так, словно впервые столкнулся с окружающим миром. Это было бы невозможно. Мы постоянно используем накопленные представления о том, как работают государства, организации, политические системы и отдельные люди.

Опытный аналитик знает историю страны, персоналии её руководства, особенности политической культуры, структуру вооружённых сил, прежние кризисы, механизм принятия решений. И это огромное преимущество.

Человек, двадцать лет занимающийся Ираном, почти неизбежно увидит в новом событии больше, чем человек, впервые открывший карту страны. Впрочем, у такой, казалось бы, очень полезной экспертности есть и оборотная сторона.

Накопленные знания постепенно формируют устойчивое представление о том, как эта система обычно ведёт себя. И новая информация начинает восприниматься через уже существующую картину. Вопрос незаметно меняется. Вместо: «Что означает происходящее?», возникает: «Как происходящее укладывается в то, что мы уже знаем?»

Большую часть времени такой механизм работает прекрасно. Без него экспертиза вообще не существовала бы. Проблема возникает тогда, когда меняется сама реальность. То, что вчера было полезной моделью, сегодня может превратиться в интеллектуальную ловушку.

И в этом месте возникает один из наиболее интересных парадоксов разведывательного анализа: эксперт способен заметить изменение раньше неспециалиста, но иногда именно эксперт дольше сопротивляется выводу, что привычная ему система изменилась фундаментально.

У неспециалиста мало инструментов для объяснения необычного события. У эксперта их множество. Каждое новое отклонение можно объяснить исключением, временным фактором, особенностями конкретной ситуации, действиями отдельного политика. Позднее возникает ещё одно отклонение. Оно тоже получает объяснение. Затем третье.

В результате старая модель не рушится сразу. Она обрастает всё большим количеством оговорок. До момента, когда игнорировать изменение уже невозможно.тХойер и Ферсон, обсуждая сценарное мышление, замечают очень характерную вещь: изменения иногда происходят настолько постепенно, что аналитики либо не замечают их, либо рационализируют как не имеющие принципиального значения, пока новая реальность не становится слишком очевидной.

Внешний след может быть реальным и всё равно не объяснять происходящее

На этом фоне особенно интересен приведённый Джокером Бакинским пример Венгрии 1956 года. Советское присутствие в стране было огромным. Советские дипломаты, военные, партийные связи, органы безопасности имели возможность наблюдать за происходящими процессами. Информация о недовольстве существовала. Однако сама интерпретация событий во многом происходила внутри привычного идеологического понятийного аппарата: контрреволюция, деятельность враждебных сил, западное влияние.

Здесь важно не впасть в противоположную крайность. Из того, что внутренний кризис имеет глубокие социальные и политические причины, совсем не следует отсутствие внешнего вмешательства. Оно может существовать. Иностранные государства действительно пытаются использовать внутренние конфликты противника. Спецслужбы действительно работают с оппозицией, национальными движениями, эмиграцией, элитными группами. Внешний фактор не является обязательно выдумкой пропаганды.

Однако далее возникает гораздо более сложная аналитическая задача: что является причиной кризиса, что — условием его возникновения, что — катализатором, а что лишь попыткой использовать уже возникший кризис? Обнаружить иностранный след — ещё не значит объяснить событие.

Можно обнаружить совершенно реальную деятельность внешнего противника и именно поэтому неправильно понять происходящее. Это один из наиболее опасных видов аналитической ошибки, потому что используемые при этом факты могут быть совершенно достоверными.

Разведданные не обязательно неверны. Источник не обязательно ошибается. Перехваченный документ подлинный. А конечный вывод в итоге всё равно неправильный. Потому что ошибка находится уже не на уровне факта, а на уровне причинно-следственной связи между фактами.

Самый заметный факт не обязательно является причиной

Этой проблеме Хойер и Ферсон уделяют отдельное внимание. Человечество вообще плохо переносит мир без причин. Когда происходят два события, мы стремимся связать их между собой. Особенно если одно предшествовало другому, если связь выглядит логичной или если она соответствует уже существующим ожиданиям.

В политическом анализе это происходит постоянно. Начались протесты — незадолго до этого активизировалось иностранное посольство. Изменилась риторика правительства соседнего государства — до этого состоялся закрытый визит иностранной делегации, включая представителей спецслужб.

Вооруженные силы начали переброску частей — значит, принято решение о войне. Политик сделал определённое заявление — значит, существует разработанный стратегический план. Иногда именно так всё и происходит. Тем не менее последовательность событий ещё не доказывает причинности.

В реальной политике одинаковый результат способен возникать из совершенно разных причин, а одно действие одновременно может быть следствием нескольких процессов. Особенно опасна хорошо известная аналитикам склонность объяснять действия другой стороны её намерениями, характером или идеологией и недооценивать давление обстоятельств.

Государство совершило агрессивный шаг — следовательно, оно стремится к экспансии. Лидер отступил и пошёл на компромисс — следовательно, проявил слабость. 

Между тем, такие решения могут быть результатом и внутренних конфликтов элит, и экономических ограничений, или нехватки времени и бюрократической ошибки, или просто, как говорится, так получилось. Реальный мир редко обладает той внутренней стройностью, которой мы наделяем его в аналитических записках.

С этого момента возникает следующий логичный вопрос. Если человеческое мышление склонно строить удобные объяснения, как заставить аналитика проверять самого себя?

Не доказывай свою версию. Попытайся её разрушить

Наверное, наиболее известный метод, связанный с именем Ричардса Хойера — Analysis of Competing Hypotheses, анализ конкурирующих гипотез, обычно обозначаемый аббревиатурой ACH. В нём интересна не столько сама таблица или последовательность технических действий, сколько лежащая в основе философия.

Обычный человек, сформировав объяснение события, начинает искать факты, которые его подтверждают. Это естественно. Предположим, аналитик считает, что государство готовится начать войну. Он видит все признаки, подтверждающие версию: переброску войск; рост военных расходов; воинственное заявление руководителя; активизацию разведки противника.

Проблема заключается в том, что большинство этих признаков может одновременно соответствовать совершенно иной гипотезе. Например, государство не собирается воевать, а хочет убедить противника, что готово это сделать. Или действительно готовится к войне, но только как к одному из вариантов на случай провала переговоров. Или само ожидает нападения.

Поэтому Хойер предлагает начинать не с одной понравившейся версии, а с нескольких правдоподобных гипотез. А затем следует начать шаг за шагом опровергать выдвинутые гипотезы, а не подтверждать их.

Наиболее сильной становится не та версия, для которой аналитик собрал самую красивую коллекцию подтверждений, а та, против которой обнаружено меньше серьёзных свидетельств. На первый взгляд разница небольшая, а на самом деле она фундаментальна.

Вопрос: «Какие факты подтверждают мою версию?» сменяется вопросом: «Что я должен увидеть, если моя версия неправильна?»

Это уже совершенно другой способ мышления. Фактически хороший аналитик должен время от времени становиться профессиональным противником самого себя. Его задача — не защитить собственную интерпретацию, а попытаться её уничтожить. Если после этого гипотеза выживает — доверие к ней действительно увеличивается.

Умные люди особенно хорошо умеют доказывать свою правоту

С этого момента у читателя вероятно возникнет неожиданный и довольно неприятный для самого себя вывод. Высокий интеллект не обязательно защищает от когнитивных ошибок.

Умный и хорошо информированный человек часто просто располагает большим количеством аргументов, позволяющих объяснить, почему его первоначальная точка зрения верна. Он лучше помнит исторические аналогии. Знает больше фактов. Умеет строить более сложные причинно-следственные конструкции. Может убедительнее объяснить противоречащую информацию.

Поэтому проблема разведывательной аналитики не решается простым требованием посадить за стол «самых умных». Необходимо изменить сам процесс или, если хотите, алгоритм, аналитики.

В этом смысл структурированных аналитических методов. Они не превращают анализ в математику и не гарантируют правильного ответа. Их функция гораздо скромнее и в том же время реалистичнее. Такие методы должны заставить аналитика явно показать:

• какие предположения он использует;
• какие альтернативные объяснения рассматривал;
• какие данные противоречат его выводу;
• что должно произойти, если его гипотеза верна;
• и какие события заставят его признать, что первоначальная оценка была неправильной.

Конечная цель такого метода — сделать процесс мышления хотя бы частично видимым для самого аналитика и для его коллег.

Будущее — это не один прогноз

Ещё одна важная мысль Хойера и Ферсона касается сценариев. От разведки постоянно требуют прогнозов. Что сделает Китай? Начнётся ли война?

Удержится ли режим аятолл в Иране? Победит ли оппозиция в Венгрии, придёт ли к власти в Германии АдГ? Заключат ли Киев и Москва соглашение?

Такая постановка сама толкает аналитика к выбору одного наиболее вероятного будущего. Но проблема стратегии заключается в том, что наиболее вероятное событие не всегда является наиболее важным.

Предположим, аналитик оценивает вероятность определённого кризиса лишь в десять процентов. Можно успокоиться: девяносто процентов против десяти. Но если реализация этих десяти процентов означает войну, распад союзной страны, потерю территории или гибель тысяч людей, для государственного руководства это может быть намного важнее события с большей процентной вероятностью, последствия которого относительно невелики.

Поэтому сценарный анализ не должен превращаться в соревнование аналитиков за право назвать будущее. Хойер и Ферсон предлагают другую логику: создать несколько правдоподобных вариантов развития событий и заранее определить признаки, которые будут свидетельствовать, что реальность начинает двигаться по одному из них.

Данная концепция подводит к очень важному понятию — индикаторам. Индикатор сам по себе редко говорит достаточно много. В книге есть замечательная по своей простоте мысль:

«индикаторы приобретают смысл только в контексте конкретного сценария».

Факт получает значение в зависимости от того, какая гипотеза проверяется. И вводится понятие «стратегической неожиданности».

Допустим, после громкого провала почти всегда обнаруживается множество предупреждающих сигналов. Начинаются расследования, вскрываются документы, журналисты находят доклады, аналитики вспоминают прежние предупреждения.

Сразу же возникает естественный вопрос: «Как они могли этого не видеть?» Очень часто ответ заключается в том, что они это видели. Но увиденное не имело для них того значения, которое приобрело уже после события.

Зная результат футбольного матча, легко найти десять моментов, которые якобы заранее показывали, кто победит. Гораздо сложнее определить их до начала игры. Поэтому профессиональный анализ должен заранее фиксировать:

• если развивается сценарий А, мы ожидаем увидеть X, Y и Z;
• если сценарий B — другие признаки;
• если появляются такие-то сигналы, необходимо пересмотреть первоначальную оценку.

Это своеобразная страховка от способности человеческого мозга задним числом объяснить практически всё.

Разведывательный провал не обязательно начинается в разведке

Наконец, мы подходим к одному очень важному различию. Существуют как минимум два совершенно разных типа провала.

• Первый — аналитический. Информация существует, но из неё строится неправильная модель происходящего.
• Второй — политико-институциональный.

Аналитическая система может прийти к достаточно точной оценке, но политическое руководство её отвергает, изменяет, фильтрует или предпочитает другую оценку, лучше соответствующую собственным ожиданиям.

Об этой второй проблеме подробно написано в материале «Возражал ли Нарышкин против СВО: польский взгляд на эффективность СВР и почему автократия затрудняет работу разведки». В нем поднимался вопрос несколько иначе: что происходит с разведывательной информацией и аналитической оценкой после того, как они попадают внутрь политической системы принятия решений.

Следует отметить, что обе упомянутые проблемы связаны непосредственно.  Сначала аналитик должен суметь не обмануть самого себя. Затем внутренняя цензура разведоргана должна позволить ему официально отобразить данный неприятный вывод.

После этого руководство страны должно захотеть этот вывод разведки услышать. И только затем начинается собственно политическое решение. Каждый последующий уровень может исправить ошибку предыдущего, но может и усилить её.

Представим систему, где аналитик уже склонен подтверждать сложившуюся картину мира. Начальник предпочитает доклады, соответствующие позиции ведомства. Руководитель службы знает, какие выводы хочет слышать политическое руководство. А само руководство воспринимает разведку прежде всего как поставщика подтверждений собственной стратегии.

На выходе возникает практически герметичная конструкция. Она может иметь прекрасную агентуру. Современные спутники. Доступ к закрытым коммуникациям. Огромный бюджет. Тысячи профессионалов. И при этом всё хуже понимать происходящее. Потому что проблема находится уже не в количестве информации. Проблема находится в архитектуре мышления.

Разведка действительно может знать почти всё

Озвученная формула Джокера Бакинского «разведка знает всё, кроме того, что происходит на самом деле» удачна именно как парадокс. Впрочем, её стоило бы немного доуточнить. Разведка практически никогда не знает всё. Однако она действительно способна знать удивительно много: намного больше, чем это кажется и при этом неизбежно продолжать ошибаться.

В этом смысле сильная разведывательная аналитика отличается от слабой не тем, что первая никогда не ошибается. Такой разведки не существует. Сильная аналитическая система отличается тем, что она организованно пытается обнаружить собственную ошибку раньше, чем это сделает за нее реальность.