Разведке не всегда приходится создавать уязвимость. Иногда достаточно дождаться, пока человек создаст её сам для себя. Иногда — помочь ей проявиться. И лишь в редких случаях такая ситуация моделируется заранее и создаётся специально.

Но что делать, когда такая уязвимость обнаружена? Здесь в разведывательной практике существует давний спор между двумя подходами. Сравнительно редко используемый подход начинается с вопроса, с помощью чего можно на потенциальный объект надавить; гораздо чаще начинают с другого — с вопроса, какие у этого человека существуют нереализованные потребности и чем ему можно помочь.

В первом случае ищут рычаг давления — тайну, слабость, скрываемое обстоятельство, которое можно использовать против человека. Во втором пытаются понять, чего потенциальному объекту не хватает и что он не способен получить самостоятельно.

Естественно, сведущие люди вспомнят формулировки из нескольких итераций приказов с рассуждениями о патриотической основе и морально-психологическом факторе. Однако к патриотическому угару как к мотиву для сотрудничества с подозрением относились уже даже в позднем СССР. А морально-психологический фактор в современных условиях, пожалуй, точнее и понятнее экстраполировать на язык маркетинга.

Здесь вполне можно и даже нужно употребить маркетинговый термин: какие у потенциального объекта есть «боли», которые он не в состоянии решить самостоятельно.

Это могут быть вполне банальные вещи: деньги или нерешённая медицинская проблема — тяжёлая болезнь близкого родственника и необходимость оплатить его лечение, допустим, в Израиле; обучение ребёнка в престижном британском или американском университете. А могут быть гораздо более сложные материи: ощущение нереализованности собственных амбиций, карьерные ограничения, потребность в признании или, например, необходимость легализовать коррупционные средства.

В такой модели задача заключается уже не столько в том, чтобы склонить объект к сотрудничеству, сколько в том, чтобы представить в его глазах конфиденциальное сотрудничество как едва ли не единственно возможный способ удовлетворить собственную потребность или решить свою «боль».

И как в жизни не бывает только чёрных и белых тонов, так и в разведывательной работе эти два подхода редко существуют в абсолютно чистом, рафинированном виде. Они могут пересекаться, дополнять друг друга и даже последовательно сменять один другой. То, что начинается как попытка давления, со временем может превратиться в долгосрочные отношения, основанные уже не только на страхе, но и на деньгах, взаимной заинтересованности или доверии. И наоборот, человек, которого первоначально привлекли обещанием помощи, позднее может оказаться в ситуации, когда разведка получает возможность использовать уже обнаруженную уязвимость.

Впрочем, есть и ещё одна важная особенность. Обнаруженная уязвимость сама по себе ещё не означает готовности к сотрудничеству.

Потенциальный объект может скрывать любовную интрижку, иметь финансовые проблемы, совершать мелкие правонарушения, игнорировать внутренние служебные правила и запреты или совершать другие проступки, способные в дальнейшем превратиться в компрометирующие материалы. Однако всё это совершенно не обязательно означает, что он готов работать на иностранную разведку. Более того, компромат вообще может не понадобиться для шантажа.

Иногда его значение заключается в другом: он позволяет увидеть, как исследуемый объект ведёт себя тогда, когда его личные желания вступают в противоречие со служебными запретами, этическими нормами и правилами, которым он формально должен следовать. Один такой проступок или даже целый их набор ещё ничего не значит. Однако для разведки он может стать поводом присмотреться к человеку внимательнее — понять его обстоятельства, его мотивацию и те границы, которые он готов нарушать ради собственных интересов.

В этом смысле компромат может оказаться не инструментом вербовки, а способом обнаружения потенциального объекта заинтересованности. Наличие «компры» показывает не то, что человек обязательно согласится сотрудничать, а то, что в его поведении уже существует определённая точка уязвимости, которую имеет смысл изучать дальше.

Именно поэтому старый как мир приём, который принято называть медовой ловушкой (honey trap), в современных условиях значительно шире своего привычного кинематографического образа. Романтическая связь действительно может использоваться для получения информации об объекте и последующего давления. Но одновременно она может выполнять и совершенно другую функцию: помочь выявить нужного человека, установить с ним дружеский контакт и понять, какие иные мотивы могут сделать его восприимчивым к предложению о сотрудничестве.

Формы компромата меняются вместе с обществом

С годами меняется не только сама техника. Меняется и цена компромата. Причём иногда она зависит не столько от самого поступка, сколько от того, в каком обществе он произошёл.

Во времена холодной войны это было особенно заметно. Советское и западное общества по-разному определяли границы допустимого, поэтому один и тот же поступок мог иметь совершенно разную разведывательную ценность. Любовная связь советского дипломата за рубежом могла стоить ему карьеры. Аналогичная история с западным дипломатом в 1970–1980-е могла стать поводом скорее для голливудской комедии, чем для серьёзного давления.

И сегодня принцип остаётся тем же. Например, задокументированная гомосексуальная связь европейского дипломата и сотрудника МИДа из страны с более консервативными моральными устоями может иметь совершенно разную цену. В ЕС на неё могут вообще не обратить внимания. В другой стране она может стоить человеку карьеры, а где-то — даже жизни.

Именно поэтому особенно интересно посмотреть на реальные операции ЦРУ и МИ-6 времён холодной войны. Истории Александра Огородника и Владимира Кузичкина — классические примеры не просто двух разных вербовочных подходов, но и их переплетения. При этом обе истории продолжают периодически возвращаться в печать: благодаря рассекреченным документам, воспоминаниям участников и новым публикациям.

Александр Огородник: компромат как точка входа

Александр Огородник, как правило, ассоциируется с псевдонимом «Трианон». Так завербованный американцами советский служащий представлен в экранизации романа Юлиана Семёнова «ТАСС уполномочен заявить», прототипом которого был Огородник. Между тем в рассекреченных документах ЦРУ и опубликованных мемуарах его настоящий криптоним — Тригон (TRIGON).

Согласно воспоминаниям бывшей сотрудницы ЦРУ Марты Петерсон, опубликованным в книге «Вдова-шпионка», в Боготе сотрудники резидентуры обратили внимание на Огородника, зафиксировав его интрижку с местной красавицей-предпринимательницей. Сама компрометирующая ситуация для советского дипломата не стала инструментом шантажа, а лишь поводом для выхода на его любовницу и её вербовки.

В советских публикациях, посвящённых истории «Трианона», встречается версия, будто любовница была специально подставлена ЦРУ. Однако в воспоминаниях Петерсон описана другая последовательность: оперативник вышел на даму сердца советского дипломата, предложил ей сотрудничество, и та, быстро оценив материальную выгоду, согласилась убедить Огородника встретиться с американцами.

Встреча состоялась — в турецкой бане. В своей книге Петерсон объясняет выбор столь необычного места практической причиной: в бане достаточно сложно использовать диктофон — по крайней мере в те годы и при тех технологиях. Впрочем, возможно, психологи, готовившие вербовочную беседу, учли и психофизиологический фактор. Прежде чем перейти к сути, собеседники парились около трёх часов. Вполне достаточно, чтобы снять напряжение и привыкнуть друг к другу.

Как оказалось, опасения сотрудников ЦРУ были напрасны. Огородник сам охотно шёл на вербовку и довольно быстро начал использовать возможности, которые давало ему такое сотрудничество. Он просил помочь с приобретением ювелирных украшений с бриллиантами, а после возвращения в Москву неоднократно заказывал контактные линзы: очки он носить не хотел, поскольку считал, что они портят его внешность, а в Советском Союзе в то время линзы ещё не были доступны.

Ирония ситуации в том, что человека, которого сначала собирались вербовать с использованием компрометирующих материалов, в итоге даже не пришлось убеждать. Он сам словно ждал этого предложения. Как Буба Касторский в фильме «Новые приключения неуловимых», заявивший в контрразведке: «Это не ошибка. Я тот, кто вам нужен».

Дальнейшая судьба Тригона прослеживается по рассекреченным материалам ЦРУ. История его провала говорит сама за себя. В любой стране найдутся люди, облечённые властью и имеющие доступ к государственной тайне, которые сами создают для разведки возможность использовать их уязвимость.

В апреле 1977 года Огородник передал ЦРУ копию секретной дипломатической депеши советского посла в США Анатолия Добрынина. В ней содержался отчёт о завтраке с Генри Киссинджером, в ходе которого последний озвучил нелицеприятные оценки действий президента Картера и его окружения. Для американской стороны содержание этой депеши также было секретной информацией, полученной разведывательным путём. Спустя некоторое время с содержанием депеши ознакомился заместитель советника президента США по национальной безопасности Дэвид Аарон.

Тот не нашёл ничего лучше, как на частном приёме в посольстве Иордании в Вашингтоне проболтаться одному из собеседников о том, что знает, о чём Киссинджер говорил с советской стороной. При этом этот разговор случайно услышал ещё один дипломат — представитель одной из стран Варшавского договора.

Далее найти предателя для сотрудников КГБ было уже делом техники. Огородник работал в подразделении МИД СССР, куда стекалась дипломатическая переписка советских представительств со всего мира, — именно поэтому он был настолько ценен для ЦРУ. Советской контрразведке оставалось сложить два плюс два: проверить круг лиц, имевших доступ к содержанию депеши, и обратить внимание на тех, кто подпадал под контрразведывательные признаки.

Воспользовалась ли советская разведка уязвимостью Дэвида Аарона, история умалчивает. А вот в США история с утечкой секретной информации получила продолжение почти на семь лет. Окончательную точку в расследовании Сенатского комитета по разведке о несанкционированном разглашении секретной информации поставили только в мае 1984 года.

Владимир Кузичкин: когда вербовка начинается с решения проблемы

История предательства майора КГБ Владимира Кузичкина начинается с мотива — личной проблемы, которую он хотел решить с помощью западной медицины. Британский историк и писатель Бен Макинтайр сделал её первой сценой своей новой книги Redwood: The Untold Story of the Cold War’s Most Extraordinary Spy — «Нерассказанная история самого необычного шпиона Холодной войны». Ключевой эпизод он записал со слов бывшего сотрудника MI6 Иэна Маккриди, осуществившего первый контакт с Кузичкиным.

Итак. Тегеран, 1981 год. Туалетная комната британского посольства. Включены водопроводные краны — шум воды приглушает голоса. Кузичкин инициативно предлагает свои услуги, а взамен просит у сотрудника MI6 лекарственные препараты для лечения импотенции.

В данном случае вербовка приобретает совершенно иной смысл. Перед британской разведкой оказался человек, на которого не нужно было искать компромат, ломать его угрозами или выявлять его уязвимости. Он сам пришёл со своей проблемой и сам обозначил, чего хочет от западной спецслужбы. Оставалось только предложить ему решение.

В итоге Кузичкин раскрыл перед британцами структуру и состав советской резидентуры в Иране, включая агентуру и нелегалов. Он также передал сведения о планах КГБ использовать компартию Туде для подготовки вооружённого восстания, свержения аятоллы Хомейни и обеспечения последующей поддержки со стороны советских войск. В распоряжении MI6 оказались данные о конспиративных квартирах, финансовом обеспечении и тайниках с оружием.

Хотя в опубликованных мемуарах «КГБ. Мифы и реальность» о своей интимной проблеме Кузичкин, разумеется, не вспоминает. Зато его жена Галина рассказывает о другой уязвимости, которую он пытался скрыть ещё до поступления на службу в КГБ.

Кузичкин уже знал, что страдает дальтонизмом. Ещё до поступления в Институт стран Азии и Африки он раздобыл книгу с проверочными таблицами на дальтонизм, выучил их и сумел пройти медицинскую комиссию для получения водительских прав. Во время летних каникул он подрабатывал в такси в 11-м таксомоторном парке Москвы.

Однако перед зачислением на службу в КГБ его обман раскрылся во время медицинской комиссии: там использовали другие способы проверки цветового зрения. По всем правилам выявленный дальтонизм должен был стать основанием для отказа в зачислении. Однако по необъяснимым причинам на это закрыли глаза — и Кузичкин всё же стал кадровым офицером.

И вообще, судя по воспоминаниям самого Владимира Кузичкина и его жены, двойную жизнь он вёл ещё с молодости. В институте — общественник и комсомолец, дома — читал Солженицына в самиздате. Затем научился обходить медицинские ограничения, чтобы получить водительские права, а позже без особых колебаний предложил свои услуги британской разведке. Каждый из этих эпизодов сам по себе ещё ничего не говорит о будущем предательстве. Но если смотреть на них в совокупности, становится заметна одна важная черта: Кузичкин довольно рано научился отделять правила, которым следовало соответствовать внешне, от правил, которые он считал возможным нарушать ради собственных целей. Именно такие изменения в поведении — постепенный переход от небольших нарушений к более серьёзным — и могут представлять интерес для разведки при поиске потенциального объекта вербовки.

При этом возникает любопытный парадокс. История операции британской разведки восстанавливалась Беном Макинтайром не по рассекреченным архивам MI6 — секретная служба по-прежнему придерживается политики не публиковать собственные материалы, а по разрозненным источникам: отдельным рассекреченным документам ЦРУ и воспоминаниям некоторых участников.

Кстати, после перехода к британцам Кузичкин был дополнительно допрошен представителями ЦРУ, а в одном из архивных материалов указывается, что он к тому же помог американцам с раскрытием советской резидентуры сразу в нескольких европейских странах.

За работой ЦРУ интересно наблюдать именно через такие кейсы. И хотя многие из них уже припали архивной пылью, новые реалии требуют новейших нестандартных методов. Появляются ранее неизвестные инструменты, в том числе заимствованные из маркетинга. Как говорится, новое — это хорошо забытое старое: меняются технологии и масштабы, но сам принцип остаётся прежним.

Бывшая сотрудница ЦРУ Марта Петерсон в книге «Вдова-шпионка» вспоминает, как американские аналитики пытались по внешним, на первый взгляд незначительным признакам понять, что происходит внутри закрытой советской системы: кто и в каком порядке появляется на трибуне Мавзолея, как меняется последовательность упоминания руководителей в официальной прессе и какие ещё детали могут свидетельствовать о перераспределении влияния. Сегодня возможности для такого анализа значительно шире. Поисковые запросы, социальные сети и другие цифровые следы позволяют изучать уже не только политическую систему, но и настроения, интересы и потребности общества. Об этом, — в статье «Поисковые данные как инструмент OSINT для изучения общественных настроений в условиях цензуры».