Вашингтон вновь заговорил о возвращении к российско-украинским переговорам. Заявление Марко Рубио о готовности США возобновить дипломатические усилия, сделанное в первый день августа, прозвучало почти сразу после встречи Дональда Трампа с Владимиром Зеленским, в ходе которой американский президент, по сообщениям из Вашингтона, убеждал украинского лидера в необходимости остановить войну. Следом в Киев уже направляются знакомые Москве эмиссары Трампа — Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, чей маршрут при определённых обстоятельствах может быть продолжен и в российской столице.

В иной ситуации подобная последовательность выглядела бы уверенным предвестником нового мирного раунда. Но сегодня она скорее напоминает очередной дипломатический антракт в войне, участники которой говорят о переговорах, одновременно стараясь подойти к ним с более сильной позиции.

Нынешний раунд — это не возобновление переговоров. Это дипломатическая инвентаризация: кто что потерял, кто что нажил и сколько готов уступить сейчас, когда каждый получил в «брюхо» серию чувствительных ударов. Стороны готовятся не просто разговаривать, они стараются заранее изменить цену будущего разговора.

У кого часы идут быстрее

В основе нынешнего тупика лежит не только несовместимость официальных условий. Ещё важнее — несовпадение представлений о времени.

Москва исходит из того, что дальнейшее продолжение конфликта ухудшает положение Украины. Сокращаются человеческие ресурсы, растёт стоимость восстановления разрушенной инфраструктуры, накапливается усталость общества, а западная помощь сталкивается с производственными ограничениями и конкуренцией других направлений. Отсюда ставка России на военное давление: удары по энергетике, оборонному производству, транспортным узлам и портам. Уничтожить всю украинскую экономику — задача нереалистичная, по крайней мере пока. Но превратить её содержание в бесконечно дорогостоящий проект для Запада — вполне выполнимая.

Особенно наглядно эта логика проявляется в Чёрном море. Удары по Одессе, Черноморску, портовой инфраструктуре и судам лишают Киев экспортной выручки в примерно 20 млрд долларов в год (которые Киев, можно не сомневаться, запросит у союзников), и что не менее важно, повышают стоимость страхования и заставляют судовладельцев заново оценивать безопасность маршрутов. Пусть формальной морской блокады пока нет, но уровень риска настолько высок, что рынок начинает блокировать себя сам.

Киев делает иной расчёт. Дальние удары по российским НПЗ, логистике и военным объектам призваны показать: продолжение конфликта не останется для России удалённой «заморской операцией». Российский тыл должен всё сильнее ощущать экономическую и инфраструктурную цену войны, а Москва — понимать, что время не гарантирует ей автоматического улучшения позиции. В том же Черном море украинские удары по Новороссийску и Тамани вывели из строя терминалы совокупной мощностью более 20 миллионов тонн зерна в год. Тамань фактически остановилась, Новороссийск ограничил прием сухогрузов. В июле экспорт российской пшеницы рухнул до 1,5 миллиона тонн — самого низкого показателя с 2017 года, на треть ниже прошлогоднего уровня. При продолжении атак, это может стоить мировой торговле пшеницей целых 15%.

Европейские страны, в свою очередь, рассчитывают, что их военно-промышленная мобилизация только начинается. Чем дольше длится конфликт, тем больше контрактов будет заключено, производственных линий запущено, а украинский оборонный сектор глубже встроен в западные технологические цепочки.

Наконец, США пытаются совместить сразу несколько временных горизонтов: одновременно восстановить свои арсеналы, обеспечить Киеву средства ПВО и добиться дипломатического результата. Нашумевшая история с производством перехватчиков Patriot — наглядная иллюстрация этой противоречивости. В начале июля Трамп публично говорил о готовности предоставить Украине лицензию на ракеты, а уже в конце месяца дал понять: технологии слишком чувствительные, и «самим нужнее». Одновременно RTX (Raytheon) заключила многомиллиардный контракт на поставку Украине ракет GEM-T, где важную роль должна сыграть новая производственная площадка в Германии.

В результате каждый участник полагает, что время играет в его пользу. И пока эта вера сохраняется, быстрый мир будет восприниматься как преждевременный отказ от возможных будущих преимуществ. Кто-то в этой ситуации точно окажется неправ.

Две мобилизации

Реальным содержанием нынешнего этапа становится конкуренция не двух армий и даже не двух коалиций, а двух мобилизационных моделей.

Первая — российская. Она опирается на масштаб территории, собственную ресурсную базу, адаптацию оборонной промышленности, развитие беспилотных систем и способность поддерживать военное давление в течение длительного времени. Но сама по себе глубина ресурсов не гарантирует успеха. Их ещё необходимо превращать в технологии, серийное производство и своевременные управленческие решения. За столом переговоров сидят дипломаты, но торгуются в конечном счёте промышленные системы и модели управления. Если сложное решение месяцами перемещается между ведомствами, а связь между военными потребностями и серийным производством прерывается бюрократическими барьерами, даже огромные ресурсы теряют часть своей политической силы.

Вторая — западная. Она значительно более распределена, а потому одновременно устойчива и неповоротлива. У НАТО нет единого военно-промышленного центра, способного моментально перераспределить ресурсы. Есть десятки правительств, конкурирующие компании, длительные закупочные процедуры и зависимость от ограниченного количества производителей компонентов. Политические обещания часто звучат быстрее, чем выпускаются ракеты. Деньги можно выделить постановлением парламента, но нельзя тем же постановлением мгновенно подготовить инженеров или сократить многолетнюю очередь на сложные системы ПВО.

Однако считать, что Запад не перестраивается — опасно. На июльском саммите в Анкаре страны НАТО объявили о новых закупках на сумму свыше $50 млрд, расширении совместного производства и инвестициях в дальние высокоточные средства, ПВО и беспилотные системы. Европейские союзники и Канада обязались предоставить Украине военную помощь на €70 млрд в 2026 году и сохранить не меньший уровень в 2027-м. Параллельно Lockheed Martin пообещала в течение семи лет увеличить ежегодные мощности производства PAC-3 MSE с 600 до 2000 ракет. Обещают ли они успеть в срок? Вопрос открытый. Но направление ясно: Запад переходит от опустошения старых арсеналов к строительству новой промышленной базы.

Возникает гонка двух мобилизаций. Россия рассчитывает нанести Украине и её союзникам достаточный ущерб раньше, чем точечные западные инвестиции превратятся в массовое производство. Запад рассчитывает сохранить украинскую устойчивость (да что там — саму Украину) до момента, когда новые заводы и долгосрочные контракты начнут менять соотношение ресурсов. Эта конкуренция — один из главных ответов на вопрос, почему мир сейчас так труднодостижим. Обе стороны пока считают, что их мобилизация способна принести больший результат, чем уступка за столом переговоров.

Однако слабое место есть у каждой модели. Для России — риск экономической и управленческой перегрузки, технологических ограничений и чрезмерной централизации. Для Запада — медленное принятие решений, дороговизна производства, нехватка специалистов и несовпадение национальных интересов.

Перед нами не борьба идеально отлаженной машины с хаотичным противником, а соревнование двух несовершенных систем на выносливость. Выиграет его не тот, у кого больше ресурсов на бумаге, а тот, кто быстрее замечает и исправляет собственные слабости.

Красные линии на движущейся карте

Конкуренция мобилизаций сопровождается постепенным повышением ставок. Ставшее почти анекдотом многократное объявление российских «красных линий», за которым не всегда следовал очевидный и соразмерный ответ, могло убедить западные столицы в том, что пределы допустимого можно бесконечно расширять.

Здесь работает механизм привыкания. Новая категория вооружений, увеличение дальности, участие иностранных специалистов, внешнее целеуказание, атаки по объектам в глубине территории: каждый отдельный шаг может казаться недостаточным для крупного ответа. Впрочем совокупность шагов постепенно меняет сам характер войны. То, что вчера считалось чрезвычайной эскалацией, сегодня становится обыденностью, а завтра служит исходной точкой для следующего решения.

Особенно опасен этот механизм на границах НАТО. Во время июльского усиления российских атак на украинские порты Румыния впервые начала сбивать беспилотники, нарушавшие её воздушное пространство. Бухарест одновременно назвал подобные инциденты неприемлемыми, выслал российского дипломата и постарался не превращать защиту собственной территории в прямое вступление в конфликт. Это поведение хорошо характеризует нынешнюю позицию государств на восточном фланге НАТО. Они не стремятся к открытой войне с Россией, но всё глубже входят в военную инфраструктуру украинского конфликта: размещают производства, обеспечивают транзит, укрепляют ПВО и готовятся отражать последствия ударов в непосредственной близости от своих границ.

Получается замкнутый круг. Со стороны России расширение западной инфраструктуры воспринимается как подтверждение постепенного военного усиления Украины и восточного фланга НАТО. Со стороны Польши, Румынии и стран Балтии российские удары подтверждают необходимость дальнейшего вооружения. Каждая сторона считает свои действия вынужденной реакцией и одновременно доказательством агрессивных намерений противоположной. Стороны играют на одной доске, но руководствуются разными правилами и по-разному понимают цену фигур.

Как следствие, в воздухе всерьез повис вопрос «последнего довода» — применения ядерного оружия. Главный парадокс заключается в том, что ядерное оружие становится средством сдерживания только в том случае, если каждая из сторон верит, что оно может быть применено. Доктринальные документы не способны описать все возможные ситуации, а публичные угрозы могут одновременно служить предупреждением, инструментом давления и элементом блефа.

Мир по частям

Из этого не следует, что переговоры бессмысленны. Напротив, чем меньше шансов на быстрое политическое соглашение, тем важнее создание механизмов, способных удержать конфликт от необратимого расширения.

Большой мир сейчас требует ответов на слишком много взаимосвязанных вопросов: территории, статус Украины, иностранное военное присутствие, гарантии безопасности, санкции, восстановление и место России в европейской архитектуре. Участники воспринимают эти проблемы как неделимые. Уступка по одной из них может изменить баланс по всем остальным.

Вместе с тем, между большой сделкой и бесконтрольной эскалацией остаётся пространство частичных соглашений. У таких соглашений есть прецеденты — хрупкие, временные, но всё же работавшие. Зерновая сделка, обмены пленными, гуманитарные коридоры. Они не решали исход войны, но удерживали её в определенных рамках. Вопрос в том, способен ли новый раунд переговоров хотя бы повторить этот уровень, не скатываясь в бесконечную фиксацию позиций.

Уиткофф и Кушнер ещё могут не раз оказаться в Москве. Рубио — встретиться с Лавровым, а Трамп — объявить о появлении очередной формулы мира. Каналы связи сохраняются, и это уже немало. Ядерная эскалация — по-прежнему тот сценарий, который должен просчитываться, но не должен реализоваться.

Тем не менее, пока на одной доске продолжаются разные игры. И главная опасность даже не в том, что участники не договорились о правилах. А в том, что, увлёкшись попытками заставить соперника первым признать поражение, они могут однажды обнаружить: доски, на которой ещё можно было бы продолжать партию, больше нет.

Дипломатические каналы могут сохраняться даже тогда, когда позиции сторон остаются несовместимыми. Где проходят границы эффективности параллельной дипломатии и что она действительно способна изменить — в статье «Трейдер не согласует территории»: где пролегают границы эффективности параллельной дипломатии.